Камо грядеши, Америка?

Приближается День Благодарения. Прошло много лет с тех пор, когда 21 ноября 1620 г. было подписано "Соглашение на Мэйфлауэре", пуритане бросили якорь в гавани Provincetown и высадились на берег. В самом начале индеец Скуанто был посредником в переговорах с соседними племенами индейцев Вампаноаг, обеспечив колонистам их дружеское отношение и помощь. Без его участия первая колония европейцев не выжила бы на новой земле. В первый год половина колонистов погибла. Выжившие собрали неплохой урожай и в честь этого устроили праздник, но который пригласили вождя племени и его 90 воинов, чтобы отблагодарить Бога и индейцев за то, что выжили.

С тех пор история Америки богата жестокими парадоксами, один из которых, с горечью констатировал Вашингтон Ирвинг: “поступь цивилизации оставляла за собой следы, пропитанные кровью аборигенов”. Были войны, негритянское рабство, золотые лихорадки.

В основу Американского государства были положены морально-этические принципы пуритан – Бог, труд, семья. Именно труд создал эту страну, уважение к человеку, его свободе, соблюдение  законов превратили толпы искателей приключений, людей с тёмным прошлым в американский народ – добрый и трудолюбивый, готовый всегда помочь сирым сим, принимая их, давая им все возможности жить в этой стране жизнью, достойной человека.

Но что произошло с этим народом в 21 веке? Почему посёлки, где дома не знали замков, а единственный полицейский изнывал от безделья, ощетинились зарешетчёнными окнами? Почему воры, бандиты, террористы дают интервью, о них пишут в газетах, им сочувствуют, устраивают демонстрации в их защиту, обвиняют власти в жестоком обращении с убийцами, если им в тюрьме не дают компьютеры с интернетом? Я проезжаю мимо офисов Велфера, где собираются огромные толпы здоровых молодых мужиков в ожидании, когда их покормят. С трудом пробираясь через крикливую уличную демонстрацию, я политкорректно машу рукой дармоедам, которые за деньги держат плакаты, проклинающие президента Буша. Группа молодёжи окружают меня на улице и начинают энергично лопотать, чтобы я голосовал за Обаму, за перемены. Я их спрашиваю, какие перемены им обещает Обама? Отнять у богатых и дать бедным, перерспределить богатства. Вы хотите жить при социализме, спрашиваю я. Да, они отвечают, марксизм – это совсем неплохо. Я им говорю то, что говорил на философском форуме американских студентов – в странах, куда приходит социализм – СССР, Северная Корея, Камбоджа – там начинаются массовые убийства, несвобода, тюрьмы, переполненные инакомыслящими, низкий уровень жизни, наконец. Они не хотят этого слушать. Они надеются с Обамой построить другой, справедливый социализм.

Как случилось, что коммунистическая чума распространилась в Америке, завладела умами? Как случилось, что зловещий призрак коммунизма помутил разум американской молодёжи? Обратимся к специалистам.

Офицер КГБ Юрий Безменов в своём интервью рассказывает:

            «Это - огромный процесс промывания мозгов, который идет очень медленно и разделен на четыре основных стадии. Первая - "деморализация". Требуется от 15 до 20 лет, чтобы деморализовать нацию. Почему так много лет? Потому что это - минимальное число лет, необходимых для обучения одного поколения студентов в стране предпологаемого противника. Другими словами, идеология марксизма-ленинизма накачивается в мягкие головы по крайней мере трех поколений американских студентов не будучи оспариваемая или уравновешенная американскими ценностями, американским  патриотизмом....  «

Полный текст интервью найдёте здесь:

 http://www.russian-globe.com/N81/Griffin.Bezmenov.Souz%20Sov.Soc.Shtatov.htm

Многолетнее разложение и деморализация американского общества со стороны обширной советской, а затем, российской агентуры, дало результат. Профессор из Тексасского университета Марк Зальцберг пишет, что Америка строит коммунизм. При некоторой спорности его суждений, в его статье есть рациональное зерно и довольно точные наблюдения.

http://www.ng.ru/ideas/2002-08-28/1_america.html

После эйфории, громадной волны истерии на митингах Обамы, после избрания Обамы – человека, не имеющего никакого опыта, не имеющего самостоятельных взглядов, кроме, разве что «отнять и поделить» и потому ставшего марионеткой в руках американских и зарубежных грязных дельцов, хочется воскликнуть, перефразируя Н.В. Гоголя:

«Америка, куда несёшься ты, дай ответ?»

Тяжёлый песок Анатолия Рыбакова.

Новый 16-серийный фильм по мотивам книги А. Рыбакова – несомненно событие в «киношной» жизни России. Хотя и не столь значительное, если вспомнить, что фильмы с еврейской тематикой время от времени создавались в СССР/России.

К книге А. Рыбакова у меня особое отношение – я родился в местечке Семёновке в 70км от Сновска (Щорса). В книге есть и моя фамилия. Возможно, это совпадение, но вполне вероятно, когда Анатолий Наумович собирал материал для книги в 70-х, он слышал о моём отце (зихроно ле-враха), человеке, достаточно известном в Черниговской области. Читая книгу, я узнал реалии из Семёновки – прототипы персонажей, детали быта, образ жизни обитателей местечка.

Четыре года тому назад я написал рассказ «Травиата» о послевоенной Семёновке, о жертвах Холокоста. Теперь, когда я смотрел сериал, я видел много совпадений. Например, в сериале есть такая девушка – Сара, провокатор, шантажистка, пьяница. В моём рассказе упоминается одна девица, которая во время немецкой оккупации, была провокатором, выдавала партизан немцам, пьянствовала с полицаями. Я не помню её имени, но старые люди мне много рассказывали о ней, её кличка была Сербиянка. Возможно, Рыбаков тоже слышал о ней и эта Сербиянка стала прототипом для Сары. Но, в отличие от Сары, Сербиянка жила ещё некоторое время после войны и продолжала строчить доносы на своих односельчан, на этот раз уже в Советские «компетентные органы».

Анатолий Рыбаков, собирая материал, использовал в книге события, которые происходили не только в Щорсе, но и в других городах и местечках. Конечно, это художественное произведение и автор вполне имеет право совмещать места действия. Никаких претензий, просто хотелось бы несколько уточнить. Например, до войны обувная фабрика была не в Щорсе, а в Семёновке. Далее, сцена расстрела евреев в Соснице совпадает в деталях с тем, что мне рассказывал в Семёновке Абрам Сурдин, единственный спасшийся свидетель расстрела.

В конце 50-х я участвовал в геологических изысканиях и геодезических съёмках в урочище Плискуновка на окраине города Прилуки на юге Черниговской области. В этот большой овраг спускались несколько улиц, одна из них называлась Песчаная. В овраге в самом низу был большой прямоугольник земли, обнесённый жердями, куда, несмотря на такую ограду часто забредали козы и телята – там росла сочная и зелёная трава, резко контрастирующая со скудной растительностью, росшей на супесчаном дне оврага. Жители улицы Песчаной и других улиц, которые жили там и во время немецкой оккупации, много рассказывали мне о событиях тех лет. Там было еврейское гетто и некоторые из украинцев помогали пронести в гетто оружие. Евреи подняли восстание, но лишь немногим удалось уйти к партизанам.  По оценкам местных жителей немцы и полицаи расстреляли в овраге Плискуновка около трёх тысяч евреев. Кровь расстрелянных вышла на поверхность кое-как засыпанной братской могилы...  Возможно именно эти события послужили основой для описания восстания в книге и фильме.

Теперь о реалиях в фильме. Посёлок, построенный возле Щорса, достаточно реалистичен – дома с резными наличниками, палисадники с георгинами, пыльные дороги – всё это я видел в детстве. Но довоенную жизнь еврейской общины Рыбаков описал под соусом дружбы народов, которой никогда не было. Есть, конечно, приличные люди. Наши «семейные предания» хранят память об украинском крестьянине, спасавшем нашу семью от погромов. И во время Холокоста русские, украинцы, рискуя собственными жизнями, пытались спасти еврейских детей. Да, всё это было. Есть такие люди и сейчас, дай Бог им здоровья. Но таких людей – меньшинство. Украинские крестьяне, рабочие, интеллигенты в большинстве своём заражены антисемитизмом. Евреи черниговских местечек лечили их и их детей, их коров и лошадей, учили их детей в школах, помогали им материально, как могли, когда они постепенно перебирались из землянок в избы в те послевоенные голодные годы. Но это не уменьшало потенциала ненависти, привитого этим людям столетиями вражды. А поэтому, жизнь евреев не была похожа на лубочные картинки, показанные нам в фильме. Ну, а то, что евреи построили церковь, чтобы спастись от погромов – вовсе нелепость. Не было такого, ни в Щорсе, ни в Соснице, ни в Семёновке. Жизнь была намного жёстче, все мы чувствовали атмосферу ненависти, осознавали, что в этой «дружной семье народов-братьев» мы – граждане второго сорта.  Я это усвоил на своей шкуре, когда меня, шестилетнего малыша избили украинские подростки в той самой (или очень похожей) берёзовой роще, которую вы видели в фильме «Тяжёлый песок».  

            Летом Давидка спал на открытой веранде, закутавшись в старое одеяло. Обычно он спал, не просыпаясь ночью. Но на этот раз, Давидку словно что-то подбросило. В предрассветных сумерках он рассмотрел начальника районного отдела МГБ Остапчука, который стоял у двери. Раньше Давидка несколько раз видел Остапчука, он приходил к отцу в гости, обедал у них. Остапчук ходил обычно в гражданской одежде, а сейчас он был в военной форме. Позади него стояли два солдата с карабинами. Остапчук стучал кулаком в дверь.

            - Кто там? – встревоженно спросила мать.

            - Откройте, немедленно! – громко сказал Остапчук.

Давидка не узнал его голос. Насколько он помнил, Остапчук никогда так не кричал. Давидка вошёл в комнату следом за Остапчуком и солдатами.

            - Одевайся! – скомандовал Остапчук отцу Давидки.

            После того, как Остапчук вывел отца, гнетущая тишина в комнате подавила Давидку. Мать сидела неподвижно на кровати, обняв Давидку и старшую дочь; она  смотрела в пустое окно, не двигаясь, не произнося ни одного слова. Давидка чувствовал какой-то необъяснимый ужас – как будто что-то злое и неумолимое надвигалось, стремясь их всех уничтожить.

            Последующие дни проходили, как во сне. Давидка иногда выходил на улицу, но никто из мальчишек к нему не подходил. Он возвращался домой, подолгу сидел без движения. Мать Давидки куда-то уходила, её подолгу не было. Возвращаясь домой она плакала. Иногда это становилось невыносимым, давидка подходил к ней и молча садился на пол возле её ног.

            Через пять дней отец вернулся – заросший седой бородой, грязный. Он как-то несмело обнял Давидку и он почувствовал, что руки у отца дрожали.

Жизнь постепенно вошла в обычную колею. Оправившись от шока, отец снова пошёл на работу. Спустя две недели ясным воскресным утром в дом буквально ввалился секретарь областного комитета партии по фамилии Писанка. Давид его знал, несколько раз видел его. Этот грузный, широкоплечий мужик всегда носил украинскую вышитую рубашку, темно-синие брюки его были заправлены в сапоги. С его появлением в комнате стало шумно и тесно.

            - Ну шо, закуска готова? Давай, грузи в машину, - скомандовал Писанка. – Давид, а ты хочешь с нами поехать на Снов? Тогда давай, помогай грузиться.

Писанка ездил на американском военном джипе, он называл его «бобик». Шофер, Коля виртуозно управлял этим «бобиком», проезжая по бездорожью, выезжая из луж и грязи.

Давидка сел на боковое жёсткое сиденье, с удовольствием вдыхая запах бензина, брезента. «Бобик» подкатил к ветеринарной лечебнице. Возле калитки стоял дядя Володя с большой сумкой.

            - Привет, Владимир Ильич, - сказал Писанка. – Что, небось собираешься нас угостить жареными жеребячьими яйцами?

            - Нет, - дядя Володя, кряхтя, залез в машину и положил сумку под ноги Давидке. – Это я свою сестру только угощаю.

            - Ну и как, она тебя сковородкой по башке не огрела за такие угощения?

            - Бог миловал.

«Бобик», весело урча, преодолевал песчаную дорогу, оставляя за собой облако пыли. Свернули на колею, едва заметную в траве. Наконец, машина остановилась на берегу реки Снов. В этом месте был небольшой плёс, заросший кувшинками. Давидка быстро разделся и нырнул в воду, распугав мальков плотвы. Вода была прозрачная и приятно холодила тело. Немного поплавав, Давидка перебрался на противоположный берег, где в сосновом лесу росли кусты ежевики.

Примерно, через час Давидка, перемазанный ежевичным соком, вернулся. На берегу на расстеленных газетах  лежали остатки всякой снеди, лежали пустые водочные бутылки. Отец, дядя Володя и Писанка сидели на траве и курили папиросы. Писанка жестикулируя, возбуждённо говорил:

- Этих идиотов надо бить их же оружием. Когда я узнал, что Семёна арестовали, я позвонил начальнику МГБ области. Я ему говорю: «Ты знаешь, что у тебя в области вредительство? Этот твой придурок Остапчук арестовал главного агронома Семёновского района. В то время, как весь советский народ включился в борьбу за урожай, этот вредитель оставил район без главного агронома. Стоит мне написать на тебя телегу, ты и твоя семья пойдут под нож.»

- Ну и что он ответил? – спросил дядя Володя.

- А что ему отвечать? – Писанка с сожалением повертел в руках пустую бутылку. - Он лучше нас знает, что ему не отмыться от обвинения во вредительстве. Семён, а что тебе сказал этот Остапчук?

- Меня привели к нему в кабинет. Он вытащил из сейфа бутылку водки, налил мне, сам высосал стакан. Этого слабака со стакана развезло.  Выложил на стол несколько папок. В каждой папке буквально по два листка - донос Сербиянки и приговор. Эта мадам посадила многих.

- А кто такая Сербиянка? – спросил Писанка.

- Это известная личность в наших краях, - дядя Володя закурил новую папиросу. – Когда пришли немцы, она путалась с полицаями, помогала немцам составлять списки коммунистов и евреев. Потом, когда прогнали немца, она куда-то исчезла. Вот где-то полгода тому появилась и начала строчить доносы на тех, кто ей не нравится.

Солнце садилось, тени от деревьев стали длиннее. Лес на другом берегу реки потемнел.

- Давидка, - сказал Писанка, подымаясь с земли, - поищи Колю, он где-то там рыбачит. Скажи ему, что пора ехать.

   Придя однажды с речки, Давидка застал дома учительницу – Елену Александровну – они с его матерью чинно сидели за столом и пили чай. Давидка любил учительницу: ему нравилось и то, как она зачёсывала свои почти белые с лёгкой желтизной, волосы, и те белые кофточки, которые она носила. Но особенно ему почему-то нравились её белые босоножки. Наверное, потому, что ещё до школы его водили в больницу и медсестра ласково сказала, что сделает укол не больно. И действительно уколола нисколечко не больно  Она тоже была в белых босоножках. Так в сознании Давидки и связались белые босоножки с добрыми женщинами.

-        Давидка, поиграй пластинки для Елены Александровны, - сказала мать.

   Давидка вначале поставил какой-то немецкий вальс. Всем гостям, которые приходили раньше, этот вальс ужасно нравился. Но к Елене Александровне Давидка относился по-особому, и поэтому следующей пластинкой была фортепианная музыка.

-        Ты знаешь, что это такое? – спросила Елена Александровна.

-        Не, там этикетки нету.

-        Это Шопен. Был такой композитор, жил во Франции. Он писал много музыки для фортепиано.-  Елена Александровна была старательной учительницей даже на каникулах.

   Наконец, Давидка поставил свою любимую. Все слушали молча. Когда кончилась пластинка, Давидка вопросительно посмотрел на Елену Александровну.

-        Это дуэт Виолетты и Альфреда из оперы «Травиата», а на другой стороне - застольная. Ты знаешь, что такое опера?

-        Не-а...

-        Вот начнём занятия, я вам всем расскажу.

   Август подходил к концу. Вода в речке стала холодней, но ватага мальчишек каждый день пропадала на речке и в лесу. Загоревший до черноты Давидка с утра убегал и возвращался под вечер. Вот и сегодня солнце уже клонилось к закату, когда в дом влетел Давидка.

-        Ма, поесть чего-нибудь дашь?

-        Вон, возьми картошку на плите.

   Перекусив, Давидка открыл патефон. Немного знаний прибавилось в его голове после объяснений Елены Александровны, но он уже знал, что его любимая  вещь называется длинно и непонятно – «дуэт-виолетты-и-альфреда».

   Дверь резко открылась и на пороге во всей красе появилась...Сумасшедшая Полина. Она была босиком, в том же грязном балахоне, на верёвочном поясе висела керосиновая лампа. Она бормотала своё «все от немца бежать будете, все...». Потом замолчала и уставилась на патефон. Никто не проронил и слова до тех пор, пока не кончилась пластинка и игла сошла на центральный круг.

В тишине было слышно только шипение мембраны патефона. Внезапно чистым и сильным голосом, явно предназначенным для больших оперных залов, Полина запела партию Виолетты. Она пела по-русски «Ах, здесь любовь...» Маленькая комната до отказа заполнилась её голосом. Колоратурное сопрано вибрировало, отдавалось эхом, рвалось на простор. На самой высокой ноте голос сорвался, она начала судорожно кашлять. Лицо посинело, из глаз полились слёзы. Давидка схватил кружку, набрал воды из ведра и протянул Полине. Но Полина не замечала кружки. Воздух со свистом вырывался из её лёгких. Она хрипела, с трудом дышала. Сквозь кашель и надсадное дыхание вырывались слова: «Бэллочка... Где моя Бэллочка? Они убили её! Лазарь, ты слышишь – они убили её! Где моя Бэллочка?»

   Полина с трудом приходила в себя. Зубы её стучали о край кружки. Она тяжело опустилась на табурет. Медленно покачиваясь, она, бормоча что-то невнятное, казалось, вот-вот упадёт на пол. Седые грязные космы закрывали её лицо.

   Вечером, когда уже стемнело, пришёл с работы отец вместе со старым другом  семьи – Абрамом Сурдиным, которого Давидка немного побаивался. Отец когда-то рассказал Давидке историю спасения Сурдина. Немцы согнали всех евреев Семёновки и повели их на расстрел. Была там и Сурдин с женой и маленьким ребёнком. Когда их подвели к краю братской могилы и открыли по ним огонь из пулемёта, Сурдин бросился в яму. На него падали убитые. После того, как всё было кончено и немцы уехали, полицаи наспех забросали землёй яму и тоже ушли. Каким-то непостижимым образом Сурдину удалось выбраться из братской могилы, он ушёл в лес. Добрался до деревни Тимоновичи, где староста помогал партизанам. Его переправили в отряд партизан, где он и воевал до освобождения Семёновки. Потом Сурдин присоединился к наступающей Советской армии и войну закончил в Берлине.

-        Принимай, хозяйка, незваного гостя. Я ненадолго – вот, только с Семёном отберём парочку жердей, да кольев. Хочу завтра на Песчанку подъехать, оградку поправить. Козы там совсем обнаглели.

   Они долго возились во дворе, перебирая жерди, стуча топором.

-        Ну что, малец, скоро в школу? - Сурдин мыл руки под рукомойником. - Хочешь со мной завтра поехать? Вижу, что хочешь. Тогда будь готов с утра пораньше.

   Утром, погрузив на телегу жерди, колья, плотницкий инструмент, лопату, Абрам и Давидка отправились по Карповскому шляху. Широкая дорога проходила в песках, через лес, питомник и уходила в село Карповичи.

-        Дядя Абрам, а кто такая Сумасшедшая Полина?

   Сурдин помолчал немного, потом не спеша начал.

-        Полина была солисткой столичного оперного театра. Когда немцы приближались к Киеву, муж Полины не мог уехать. Он с трудом уговорил её взять их пятилетнюю дочку и эвакуироваться. Состав с беженцами разбомбили под Щорсом. Полина с девочкой спаслись и пешком пошли на восток. В Семёновке их настигли немцы. Первым делом они согнали всех семёновских евреев в синагогу. Давид, ты знаешь конец Молостовки, где вход на еврейское кладбище?

-        Это там, где Синельниковы живут? Конечно, знаю.

-         Вот там была синагога. На следующее утро нас всех повели на расстрел вот сюда, на Песчанку. Один полицай подошёл к Полине и сказал, что она украинка и может остаться, но дочка пусть идёт со всеми – у неё папа еврей. Полина закричала, что никогда не отдаст свою Бэллочку. Тогда полицай ударил её прикладом, она упала, дальше ничего не помнит.

   Сурдин замолчал, о чём-то думая. Лошадь неспешно тащила телегу по глубокому песку.

- После расстрела Полина добралась до Песчанки и легла на свежую насыпь братской могилы. Никто не знает, сколько она там пролежала. Крестьяне села Карповичи ехали домой из Семёновки и с дороги заметили Полину, лежащую на насыпи. Она была без сознания. Крестьяне положили её на телегу и отвезли в Карповичи.

   Сурдин легонько дёрнул вожжи, не столько подхлёстывая лошадь, сколько отгоняя от неё слепней. Давидка смотрел на сосны, слушал шум леса. В шуме сосен ему слышались пулемётные очереди, предсмертные крики людей. Он вздрогнул, услыхав голос Абрама.

-        Здоровье ей подправили, там бабы всякие травы знают, а умом она тронулась. Ну вот, приехали. Давай-ка, разгружай инструмент.

   Квадрат земли, на которой буйно росла ярко-зеленая трава, был огорожен жердями. Один угол ограды был повален.

-        Чёрт бы побрал этих коз. Видят такую траву, вот и лезут. Сколько раз мы с твоим отцом просили секретаря райкома – разреши, хотя бы штакетник поставить, да угловые столбы из кирпича. О памятнике мы уже и не заикались – никто не знает, сколько людей здесь расстреляли. Имена их может в органах известны, да нам не говорят. Ведь не просили средств – сами бы всё сделали. Так нет же, заладил своё – не положено, из области не велят. Водку жрать им положено, а тут... Ну-ка, неси гвозди.

   Починив ограду, Абрам погрузил на телегу оставшиеся колья. Давидка собрал инструмент, щепки. Сели на скамейку передохнуть. Абрам вытащил кисет и свернул цигарку. Щёлкнул немецкой зажигалкой – предмет тайных воздыханий Давидки.

-        Да-а, малыш, такие дела. Вот и Роза моя тут...

   Абрам глубоко затянулся. Оба молчали.

Травиата (2004 Часть 1)

-        Мама, папа, глядите! – Давидка гордо показал свой табель и похвальную грамоту. - Занятия кончились!

-        А ну, покажи документ. - Отец Давидки взял похвальную грамоту. - Молодец, первый класс хорошо окончил. Посмотрим, что из тебя дальше будет.

-        А так и дальше будет.

-        Ладно, не кажи гоп. Садись-ка лучше с нами обедать.

   Мать налила Давидке борща, отрезала кусок чёрного хлеба с отрубями. Прошёл год после окончания войны, многие голодали и хлеб с отрубями был далеко не у всех. Хотя и лежал он камнем в желудке, но это был настоящий хлеб.

-        Ну, а как там твой сосед по парте – Володька? – спросила мать.

-        Его оставили на второй год. Схватил двойки по арифметике и чтению. Хоть и списывал у меня, не помогло.

-        Ладно, умник нашёлся. Списывал и списывал. Тебя не убудет.

   Володька был нищий – самый настоящий нищий. Родители его погибли в войну. После школы он ходил по хатам, просил куски. Сердобольные семёновцы, большинство из которых голодали сами, давали Володьке  кто вареную картофелину, кто яблоко. Никто не знал, где он ночевал. В школу он приходил с нищенской сумой – грязным матерчатым мешком. В тот первый послевоенный год класс Давидки учился в разрушенном здании школы, где были только стены, но не было крыши. Ни у кого не было тетрадей. Ученики делали тетради из старых газет и на них писали свои первые крючки и палочки. Мать дала Давидке лишнюю ручку с пером, пару газет, и Давидка отнёс их Володьке. Володька часто пропускал уроки, и никто не знал, где его искать. Учительница относилась к нему снисходительно. (Спустя три десятилетия они мельком встретились – доцент университета Давид и инструктор райкома КПСС Владимир. Разговора не получилось – им  было нечего сказать друг другу).

-        Ты вот что, Давидка, - сказал отец, - у нас скопились старые газеты. Взял бы немного газет  да пошёл на базар. Глядишь, мужики на раскурку бы и купили.

   Отца Давидки работавшего районным агрономом, заставляли выписывать «Правду» и «Известия». Прочитанные газеты использовали для разжигания печурки или складывали стопкой на комоде.

   Начиная с весны до поздней осени в Семёновке устраивали ярмарки. Приезжали люди на лошадях, волах из окрестных деревень, привозили на продажу кур, свиней. Мастеровые люди выставляли на продажу свои изделия – бочки, корзины, чугунную посуду, ухваты, кочерги. Семёновка славилась сапожниками, была даже обувная фабрика. Местные сапожники занимали почётный ряд – там красовались хромовые, юхтовые сапоги, ботинки, лежали свитки кожи, горы набоек, подошв, ремней, упряжи.

   Ярмарки продолжались по 3-4 дня. Улицы, примыкающие к базарной площади, были запружены подводами. Мычание коров, ржанье лошадей, визг свиней, кудахтанье кур разносились далеко. Разряженные парни и девки важно прохаживались между рядами, знакомились, женихались. Парни угощали девиц семечками, леденцами. Тут же родители заключали своеобразные брачные контракты, «запивали» невесту.

   Давидка набрал пачку газет и пошёл по базару. Ряд гончаров располагался на самом краю базара. Среди горок кувшинов, горшков, были выставлены на полотенцах – ряднах всевозможные глиняные свистульки. Гончары высвистывали затейливые мелодии на этих свистульках, привлекая покупателей. На выходе из гончарного ряда сидел безногий инвалид. Он сидел на дощечке с шарикоподшипниками вместо колёс. Возле него лежали кожаные «утюги», которыми он опирался, передвигаясь таким способом. На выцветшей гимнастёрке сверкали боевые награды. Инвалид бодро наяривал «Розамунду» на трофейном немецком аккордеоне. Спереди лежала его кепка, в ней было яблоко, мелочь и несколько рублей. Давидке нечего было дать инвалиду, он положил возле кепки газету.

-    Спасибо, хлопчик, - инвалид подмигнул Давидке и продолжал играть.

Сзади Давидка услышал протяжный крик:

-    Эй, хто вады хоче!

   По ряду шли двое мальчишек и несли на палке ведро воды. У одного из них на поясе висела кружка. Это тоже был пацанячий бизнес – в пыльной и жаркой ярмарочной сутолоке было много жаждущих.

-    Эй ты, с газетами, а ну-ка подойди сюда! – кузнец с чёрной бородой и чёрным от въевшейся копоти лицом помахал Давидке. - Дай-ка мне газетку. У тебя обод с колеса полуторки есть? Я тебе за него ножик дам.

-    Ага, я отдал свой обод одному, а он мне дал плохой ножик, лезвие гнётся.

-    Я тебя не обману, дам тебе хороший ножик. Вот, погляди.

   Хороший был ножик – кованая ручка, острое лезвие.

-    Нету у меня сейчас обода, - вздохнул Давидка, отдавая ножик.

-    Вот когда достанешь обод, приходи.

   В ряду бондарей Давидка постучал костяшками пальцев по бочонку.

-        Что, звенит? – бондарь в белом переднике с пышной бородой попробовал ногтём стамеску, - скажи мамке, пусть купит, огурцов засолит. А что это у тебя за газеты?

-        На цигарки. Купите?

-        Давай пару штук.

   Среди торговавших молоком, яйцами, курами женщин Давидке нечего было делать – им газеты были не нужны. Возле городского сумасшедшего  Салимона стояли несколько человек. На этот раз Салимон добыл где-то самоварную трубу и пытался её продать. Он повторял нараспев:

-        Ленину труба, Сталину труба, Молотову – труба...

-        Ты что же болтаешь, дурак, хочешь, чтобы тебя забрали? – пытался кто-то  урезонить Салимона.

-        Дай десятку, и тебе будет труба – отвечал Салимон.

   Была на ярмарке ещё одна популярная личность – Полина. Её все звали  Сумасшедшая Полина. В грязном дерюжном балахоне, подпоясавшись верёвкой, она ходила летом босиком, зимой – в чунях, набитых соломой. На верёвочном поясе висела керосиновая лампа без стекла. За ней брела стайка подростков и потешалась, когда Сумасшедшая Полина начинала с кем-то говорить.

-        Все вы от немца побежите, вот так, - Полина хватала свою лампу и стучала ею по столу или скамейке, - все – вот так, вот так.

   Давидка распродал газеты и побежал домой. В единственной комнате, где они все жили, сидел дядя Володя, мамин брат.

-        А, привет, Хаим-пишка. Как дела? Ты почему к нам не заходишь? Валерка по тебе соскучился.

   Дядя Володя жил с женой и сыном в комнате в здании ветеринарной лечебницы. Давидка часто приходил к ним, возился с полуторагодовалым Валеркой, катал его на деревянном возке. Однажды из гнезда на сосне выпал воронёнок. Давидка принёс его Валерке. Воронёнок – взъерошенное и злое существо, не подпускал к себе никого. Если Валерку он ещё как-то терпел, то Давидку ненавидел всеми фибрами своей вороней души, злобно кося голубым глазом.  Как только он стал на крыло, он тут же улетел, радостно каркнув на прощанье, как видно, посылая всех людей к такой-то вороньей матери.

   У дяди Володи было своеобразное чувство юмора – он давал прозвища. И тренировался он на Давидке. Прозвища были на идиш, многие из них дядя Володя не переводил, опасаясь гнева сестры. Впрочем, мама Давидки и сама умела ругаться не хуже брата.

   Посреди стола стоял красный облезлый ящик.

-        Вот, подарок тебе принёс, итл цукер и...так далее, - сегодня дядя Володя был в благодушном настроении и старался не материться. - Смотри не сломай его, Лейбл-пшик.

   Давидка открыл крышку. Это был настоящий патефон! На внутренней поверхности крышки была приклеена картинка с собакой и написано «Зенит». Внутри ящика лежала картонная коробка, в которой были несколько пластинок. Этикетки пластинок были потёрты, Давидка с трудом различал надписи. На некоторых пластинках этикетки вообще отсутствовали.

-        Где ты раздобыл эту штуку? – спросила мать.

-        Один корововладелец притащил в благодарность за то, что я вылечил его коровёнку. Говорит, когда ваши драпали от немца, побросали добро, вот он и подбирал. Теперь наслушался, отдал мне как культурному человеку.

-        Это ты-то культурный человек, коровий профессор? - Кажется, давать прозвища было семейной традицией.

   На следующий день Давидка выпросил у соседа-шофёра немного солидола, разобрал патефон, почистил его, смазал подшипник, протёр пружину. На бруске наточил патефонные иглы. Стало меньше шума, треска. Давидка по несколько раз прослушал все пластинки с частушками Лидии Руслановой, с какими-то вальсами. На одной пластинке без этикетки кто-то играл на пианино. Давидка не понимал эту музыку, но что-то его притягивало именно к ней, он испытывал  какие-то смутные чувства, желания, что-то невообразимо прекрасное, чего Давидка  не смог бы описать словами. Особенно волновала Давидку, однако, другая пластинка. На одной стороне пел хор. На другой певица и певец пели вместе. Мелодия повторялась в женской и мужской партии – страсть, мольба, наслаждение... Давидка не знал этих слов и не рассказал бы, о чём они поют, но не мог оторваться от пластинки. Этикетки на пластинке не было, исполняли на незнакомом языке. Эта прекрасная мелодия звучала в воображении Давидки днём и ночью.

   Как-то отец сказал Давидке – нельзя быть таким впечатлительным. Давидка старался быть мужественным. За их огородом начиналось старое еврейское кладбище. Там было несколько мраморных надгробий, вросших в землю. Если потереть надгробие кирпичом, то проступают какие-то буквы. Давидка не знал, что это за буквы. Там был  даже склеп, полу-засыпанный и таинственный. У мальчишек была проверка на мужественность – пройти кладбище из конца в конец в лунную полночь. Давидка долго не решался, но, наконец, собрался и прошёл через кладбище лунной ночью, обмирая от страха. Потом он очень гордился тем, что всё-таки, выдержал испытание.

   Недалеко от кладбища в чёрной полуразвалившейся халупе жила семья Синельниковых. Дед Синельников был очень болен. Он целыми днями сидел за столом и читал какие-то непонятные книги. Его дочь, сорока лет, вечно жаловалась на здоровье и постоянные неудачи. У неё был племянник, сирота, звали его Марат, он учился в том же классе, что и Давидка. Мать иногда посылала к ним Давидку то с авоськой картошки, то с початками кукурузы.

    В середине июля дед Синельников умер. На краю кладбища, недалеко от хибары Синельниковых, вырыли могилу. Вокруг могилы собралось немного людей. Один старый еврей, покрывшись талесом, раскрыл книгу и начал читать нараспев, произнося незнакомые слова суровым и скорбным голосом. Давидку охватил какой-то мистический ужас. Слова поминальной молитвы падали в его душу, как капли раскалённого металла. Он не понимал этих слов, но ему смутно казалось, что он знает этот язык, знал его когда-то давно, только забыл. Хотелось убежать, спрятаться где-нибудь, но Давидка не мог сдвинуться с места.

   Вечером того же дня Давидка заболел. Поднялась температура. Всю ночь он метался в постели, бредил. Ему виделись какие-то фантастические картины. Давидка ведёт на верёвке верблюда по раскалённым пескам. Он видел верблюда на картинке в книжке, но здесь был живой верблюд. Давидка говорил верблюду что-то на том же языке, на котором произносилась поминальная молитва. Давидка сидит у входа в пещеру возле костра. Из пещеры выходят какие-то люди, с которыми Давидка разговаривает на том же забытом языке.  Блики огня пляшут на камнях, отражаются в глазах людей. Над ними чёрное бархатное небо и звёзды – удивительно яркие звёзды невиданной величины.

   Встревоженная мать просидела у постели Давидки всю ночь, смачивая полотенце и прикладывая его ко лбу сына. Рано утром она пошла к врачу, по фамилии Котляр, жившему по соседству. Котляр обычно принимал больных в старом деревянном строении, чудом сохранившемся в войну. Это строение семёновцы называли «полуклиника». Когда пришла мать Давидки, Котляр ел жареную картошку, шумно запивая чаем. Он неохотно оторвался от завтрака, ворча недовольно, что-то себе под нос. Потрогав разгорячённый лоб Давидки, он сказал:

-        Этот шибенник просто перегрелся на солнце. Пройдёт.

   Давидка два дня просидел дома. На третий день к нему пришёл его друг Шурка.

-        Мы в лес идём, порох искать. Пойдёшь с нами?

   После боёв в лесу было много окопов, неразорвавшихся снарядов, пороха. Иногда находили винтовки. Поисками боеприпасов занимались подростки. Если  снаряд или гранату находили малыши, подростки разводили костёр, строго следили, чтобы вся малышня сидела в окопе и не высовывалась, до тех пор, пока этот снаряд не взорвётся.  Конечно, Давидка не мог такое пропустить.  

Фильм Refusenik (Отказник)

Засмотрел я фильм «Отказник» - фильм о временах подъёма еврейского национального сознания в СССР. Шёл 1967 год, на Ближнем Востоке разразилась Шестидневная война. Дивизия под командованием генерала Хода превратила сотни новейших советских боевых самолётов Египта и Сирии в кучи горящего хлама. Танковые дивизии Шарона, Йоффе сделали то же самое с танками и артиллерией арабских стран – лучшими достижениеми советской военной мысли.   В жёстокой схватке солдаты ЦАХАЛа вышибли Арабский легион из Старого города. Вышли на небольшую площадь, загаженную отбросами. Перед ними предстала Стена Храма, ха-Котель ха-Маарави, символ надежды, молитв двухсот поколений многострадального народа.

Именно это время считается началом возрождения еврейского самосознания в СССР. Советские люди, знавшие об Израиле только то, что там «жалкая горстка сионистских агрессоров» угнетает и гнобит многомиллионный арабский мир, вдруг почувствоали, что они евреи не только по паспорту. Слово «еврей», бывшее в СССР позорным клеймом, вдруг приобрело совершенно другой смысл. Сквозь злобный вой и грохот глушилок, люди начали прислушиваться к «вражеским» голосам «оттуда», ловить каждое слово об Израиле, сионизме. Книга Леона Юриса «Эксодус», перепечатанная на машинке, зачитывалась, буквально «до дыр». Оказалось, что у нас есть Родина, нет не Советская Родина-мачеха, ненавидящая нас, а та, далёкая, «историческая».  Люди вглядывались в древнее письмо, спрашивали тех немногих, кто умел читать и писать на иврите. В Отделах виз и регистрации (ОВИР) Москвы, Ленинграда, других городов появились очереди людей, подающих заявления на выезд в Израиль.

Но Советская власть, в своё время расстрелявшая еврейскую культуру на идиш, убившая Михоэлса, Маркиша, Гофштейа, Квитко и многих других, раскрутившая травлю евреев – «убийц в белых халатах», «космополитов безродных» и просто «агентов Джойнта», встретила этих людей во всеоружии. И вот появляется в «Известиях» серия публиказий, похожая на дурно пахнущий детектив, в котором злостный агент Джойнта, Сохнута и прочих очень вредных разведок Анатолий Щаранский пытается продать за рубеж «наше всё» - родные берёзки, талоны на крупу, вкупе с траекториями совестких ракет, нацеленных на Нью Йорк. Газета живописует леденящие кровь подробности – номер столба на Московской окружной дороге, под которым был зарыт пакет с долларами, бумага, в которую эти тридцать сионистских серебренников были обёрнуты.

Но, к вящему сожалению рыцарей отравленных зонтиков и полония-210, с посадкой Щаранского движение за выезд в Израиль не закончилось, скорее, наоборот. Всё больше евреев стали интересоваться тем, что делается в Израиле, изучать иврит. И потянулись «срока огромные в этапы длинные», как пел Высоцкий. Лагеря, ссылки, применение карательной медицины... Изучение иврита приравнивалось чуть ли не к государственной измене. Распространение «Самиздата», «Хроники текущих событий» подпадало под статью об антисоветской деятельности. Подавших заявление на выезд гнали с работы. Доступной работой для них был лифтёр, туда принимали с образованием не ниже кандидата наук. Доктора наук пилили доски на мебельном комбинате, но не сдавались.

Единственным средством борьбы безоружных и бесправных людей людей против мощного  аппарата подавления была информация. Передавались за рубеж списки репрессированных, описание издевательств, которыми эти репрессированные подвергались. В США появились активисты, выступающие за свободу выезда из СССР, в защиту отказников. Комитет по защите советского еврейства устраивал демонстрации. В защиты евреев выступали конгрессмены, сенаторы. Даже президент Картер, да-да, тот самый, который через много лет напишет книгу, обвиняющую Израиль в апартеиде, поддержал борьбу отказников за выезд.

Советские деятели, которых за рубежом спрашивали, почему они не выпускают евреев, должны были что-то говорить. Появились благовидные предлоги, например, секретность. Фильм приводит такой анекдот – разговор офицера ГБ с отказником.

- Мы не можем вас выпустить в Израиль, вы знаете наши секреты.

- Эти секреты никому не нужны – СССР отстал от индустриальных стран, лет на 15-20.

- Это и есть наш самый большой секрет.

А это уже быль. Выступает начальник КГБ Советского района г. Новосибирска в Доме Учёных Академгородка. Он объясняет собравшимся, что именно могут сделать органы с теми, кто не подчиняется решениям Партии и Правительства. Список велик и внушителен. После «лекции» он отвечал на вопросы.

- Правда ли, что вы диссидентов помещаете в тюремные психушки?

- Правда, - ничтоже сумняшеся отвечает подполковник. - Мы считает, что надо быть сумасшедшим, чтобы бороться с Советской властью. Поэтому, таких людей мы и считаем сумасшедшими и принудительно их лечим.

В СССР появилась масса литературы, обвиняющая сионизм во всех смертных грехах.  Старались все – и евреи, и не евреи. Но этого показалось мало. Надо было показать всему миру, что в СССР нет антисемитизма, что евреи не являются гражданами второго сорта, а отдельные отщепенцы просто клевещут на «оплот мира и социализма». Власти создают Антисионистский комитет и устраивают пресс-конференцию, где в первых рядах сидят знаменитые на всю страну актёры, солисты театров, деятели культуры. На трибуне громыхает генеральским басом командир курсов «Выстрел» тов. Драгунский. Но не будем спешить с осуждениями. Когда тебе, известному на всю страну, предлагают участвовать в этом действе, это всё очень непросто. Не каждый идёт в лагерь за свои убеждения. Неучастие в партийном мероприятии влечёт за собой в лучшем случае, прекращение карьеры, в худшем – всё, что угодно. Ты совершенно бесправен и власти могут сделть с тобой всё, что хотят. В таких условиях моральные критерии приобретают другие оттенки. Например, люди иногда идут на это ради детей, им как-то надо поступить в институт, несмотря на дискриминацию евреев.

В связи с этой конференцией появилось такое определение: еврейская пресс-конференция – это, когда евреев кладут под пресс, а затем устраивают конференцию.

Проблема еврейской эмиграции из СССР вышла на международный уровень. Под давлением движения в защиту советских евреев Конгресс США принял поправку Джексона-Вейника, связывающий предоставление Советскому союзу режима наибольшего благоприятсвования в торговле с США с проблемой выезда евреев из СССР. Это был эффективный ход. К этому времени загнивание социализма в СССР стало видно невооружённым глазом. Невиданный рост коррупции, воровство на всех уровнях, включая Политбюро ЦК КПСС, упадок экономики. Тот факт, что командная экономика не в состоянии была обеспечить население, хотя бы самым необходимым, никогда не волновал кремлёвских небожителей. Предметом их неустанной заботы было производство оружия, на что уходили практически все ресурсы страны. Но постоянное технологическое отставание от Запада так и не удавалось преодолеть. Для нужд ВПК закупались на нефтедоллары западные технологии, техника. Поправка Джексона-Вейника грозила уменьшением притока в ВПК нефтедолларов, что сулило сокрушительное поражение СССР в гонке вооружений. Поэтому, партийное руководство СССР было вынуждено хотя бы малыми порциями выпускать евреев из страны.

Но и это не спасло «носитель самой передовой идеологии» от краха. Секретарь Свердловского обкома КПСС, взобравшись на броню танка, провозгласил начало новой эры в России. Правда, новая эра как-то не спешила приходить: преступления КПСС перед человечеством не раскрыты, декоммунизации не произошло, вся преступная верхушка Советской власти и её аппарат насилия – КГБ осталась на местах, сменив таблички на дверях своих кабинетов.

Но произошло главное – Советский фараон сказал сынам Авраама: «Вы можете идти». И начался массовый исход евреев из Советского Мицраима. Более миллиона евреев, выехавших из России, убедительно показали миру истинную цену Российского «рая на земле».

1.      Почему аборигены съели Кука,

2.      Почему они в своём южном полушарии ходят вниз головой и не падают?

Первая загадка успешно решена – Кука съели не в Австралии, а на Гавайях. А, может, и не съели – просто абориген «метнул каменюку – и нету Кука».

Для решения второй загадки компания «Руссо Туристо» (про «облико морале» промолчим) лично и собственноножно отправилась в Австралию и Новую Зеландию.

Знакомство началось с Мельбурна – крупного делового центра на юге Австралийского материка. Масса памятников исследователям земель, навигаторам. Основные туристские места – площадь Федерации, центральный проспект. В этот день по центральному проспекту проходил парад, как часть Мумба фестиваля – красочное зрелище, демонструрующие мультикультуризм, как это понимают в Австралии. Раздали пластмассовые «апплодисменты». Перед публикой прошли аборигены, циркачи, маори, кубинцы, ирландцы, представители народов Океании и прочие футболисты. Парад замыкал огромный китайский дракон.

Столица Австралии – Канберра, сравнительно небольшой город, пригодный для жизни, разве что, гос. чиновников. Всё чинно, чисто. Достопримечательности в духе столицы – озеро в центре с фонтаном, интересная архитектура здания Парламента. В тот день там готовились принимать представителей Кнессета Израиля. В вестибюле девушки раздавали значки с Израильской символикой, но, увидев бросившуюся в атаку группу Руссо Туристо, прекратили халявную раздачу. Энергичная дама, которой не достался Израильский значок, решила взять на обордаж тазик со значками. Потрясая висевшей у неё на цепочке Израильской ладошкой, она теснила девиц, доказывая на своём корявом английском, что только она имеет право на халявный значок и что они обязаны выдать значки ей, её мужу и всей её родне в Америке.

   Следующий город – Сидней, напоминающий Москву, но без её грязи, дыма, пробок, или Сан-Франциско, но без его бомжей, чёрных уличных музыкантов и попрошаек. По тротуарам спешит или гуляет масса народа, но сутолоки нет. Город очень удобен и безопасен для жизни, на улицах не встретишь карманников, нищих. В конце недели увеселительные заведения – дискотеки, рестораны заполнены, много молодёжи, но практически нет хулиганья. Национальная гордость Австралии – Сиднейский театр уникальной архитектуры в виде раковин. В театре несколько залов, где идут оперные, драматические спектакли, различные шоу. Следующая «визитная карточка» Сиднея – Harbor Bridge, мост через залив, достаточно интересной конструкции.

В окрестностях Сиднея тоже интересно. Например, Голубые горы. Над ними воздух действительно голубой от испарений масел эвкалиптов, коих в тех местах очинно много. Далее, было что-то, вроде сафари, где собрана уникальная автралийская живность – страусы эму, кенгуру, коала и прочие попугаи.

Далее, мы сели в самолёт и полетели в самый центр материка – Алис Спрингс. Руссо туристо засмотрели телеграфную станцию, «летающих докторов». Отдельные фермы разбросаны по пустрыне на сотни км. друг от друга. Раньше учили детей фермеров с использованием радиоприёмников, теперь – по интернету. 

Достопримечательность этих краёв – национальный парк Улуру. Красная знойная пустыня привлекает множество туристов. Красная скала, меняющая свои оттенки при восходе и заходе солнца пользуется неизменной популярностью.

Аборигены, имеющие многотысячелетнюю историю, похоже стали членами большого сообщества «развивающихся» народов, на которых свалилось «бремя белого человека». Признание за ними прав на их Австралию и выделение им пособий способствовало росту паразитизма. Многие из них превратились в опустившихся алкоголиков, выпрашивающих у туристов деньги на выпивку. Некоторые, однако, живут нормально, сами зарабатывают себе на жизнь.  В магазине я видел семью аборигенов, вполне прилично одетых и даже причёсанных. Их сынок, лет пяти протягивал лапку за подаянием. Видимо, это уже в крови.

Аборигены в своём шоу показали нам, как метать копьё, как издавать победные кличи. Дудели в свои гигантские дудки, выдолбленные из ствола дерева.

Группа Руссо туристо, потрясая камкордерами и непрерывно галдя, погрузилась в местный самолёт и полетела на этот раз в штат Куинсленд, тропическую зону, курортный городок Кэрнс, что севернее Брисбейна. Коралловое море, оказывается, кишит акулами, ядовитыми медузами и крокодилами-людоедами. Но статистика гибели людей невелика – действует запрет на купание в море, кроме мест, огороженных сетками. Туристский поезд отвёз нас в горы Куранды, где масса водопадов, заброшенные угольные шахты, плантации сахарного тростника и прочие развлечения.

Наконец, отдохнём от жары – под крылом самолёта Окленд, Новая Зеландия. Хороший город Окленд – нет лихорадочного ритма больших городов, можно увидеть коров, пасущихся на лугах внутри города. Местный музей посвящён, в основном, истории народа маори. Но есть там, даже, небольшой зал, посвящённый Холокосту. Должен сказать, что ни в Австралии, ни в Новой Зеландии антисемитизма практически нет. Первые евреи - мореплаватели и купцы появились 200 лет тому назад. Эти страны охотно принимали евреев, спасшихся в Катастрофе и сумевших добраться до этих краёв. Антисемистских выходок нет, наверное потому, что местные мусульмане сидят тихо. После убийства мусульманами австралийских школьников на Бали премьер Австралии пообещал, что, если они хотят жить по законам шариата, то их и депортируют в страны шариата. Видимо, местные муллы поняли, что организовать бесчинства, как в Европе им не удастся и притихли.

   В Окленде всюду надписи на маорийском языке. В отличие от аборигенов Австралии, полинезийская народность маори – вполне цивилизованная публика. Несмотря на людоедское прошлое.  

  Из Окленда мы поехали в Роторуа – маленький город, где воздух насыщен сероводородом. Местная небольшая долина гейзеров – часть туристской аттракции. Местная дама – гид из народа маори для начала учила нас произносить маорийское слово, написание которого занимает пол-страницы. Когда я спросил её, что означает фамилия маорийской певицы Кири Те Канава, она не смогла ответить. Зато она кричала: «Раша, идите сюда!». Но, поскольку Раша разбрелась, кто куда, то мадам плюнула на свои обязанности и ушла домой.

В маорийской деревне нам показывали ритуал приёма гостей – сначала угрожающие жесты с копьями и высовыванием языков. Это они умеют – так высовывать язык в знак приветствия, вы так не сможете, и не пытайтесь. Потом был концерт полинезийского ансамбля. Очень, даже, неплохо. Особенно хороша была лирическая песня – своеобразный дуэт маорийских Ромео и Джульетты.

   Отсняв сотни магабайт снимков, кино, накупив кучу ненужных сувениров, компания Руссо Туристо погрузилась в самолёт австралийской фирмы QANTAS и двинула через линию перемены дат, экватор в Соединённые Штаты Русской Америки.

Для желающих - слайд-шоу (включите динамики):

http://www.youtube.com/watch?v=CuSQIEHtf3U

Не говори, что мир печален,
Не говори, что трудно жить,
Сумей средь жизненных развалин
Смеяться, верить и любить.

Кружатся листья за окном,

И мельтешит экран от Интернета,

Шлю месседжи, согретые теплом

От любящего вас Анахорета.

Послесловие

Июль 2007 года... Яков снова посетил Международный Баховский фестиваль в Юджине. На этот раз давали Missa Solemnis Бетховена. Тот же католический канон, на этот раз, предназначенный для протестантской литургии. Так же начинается с Kyrie Eleison, затем Gloria, Credo, Agnus Dei...  Гармоническое объединение полифонии Ренессанса с романизмом создаёт совсем другое впечатление. Да и слушатели были несколько другие. Яков воспринимал музыку не так трагически, как это было после теракта. Прошло без малого шесть лет, люди оплакали своих близких, погибших в ВТЦ. В Нью Йорке на месте близнецов, огромная строительная площадка – создаётся комплекс современных зданий.

Чувствуется какая-то успокоенность; американское благодушие, как видно, неистребимо.

    На фоне терактов в Мадриде, Лондоне, неистовства исламистов в Париже проходят непрерывные скандалы в политическом истеблишменте Америки. Ошибки в Иракской кампании, рост «правозащитных» движений, подогреваемых из стран Востока. Разгромленные террористические группы восстанавливают свои силы. Оказалось, что надо пересматривать военные доктрины, приспособить их к новым реалиям, когда солдаты воюют с террористами, растворёнными среди мирного населения. Война в условиях протестов и социальных неурядиц в странах Запада делает победу над терроризмом проблематичной.

   Звучит заключительная часть Dona nobis pacem, переходящая в фугу. Фуга заканчивается тревожными сигналами в духовых и ударных. Месса заканчивается неожиданни резко, автор, напоминает, что война за наше существование ещё не закончена и должна постоянно возобновляться.

Kyrie eleison – Боже, смилуйся над нами

   Яков любил раннюю осень. Свежесть и прохлада раннего утра, красочные восходы солнца, тёплые, нежаркие дни...В природе чувствовалось какое-то упокоение зрелости, сознание хорошо сделанной работы, собранного урожая, если хотите.

   С удовольствием обозвав себя сентиментальной деревенщиний, Яков выехал из гаража и покатил по сонным улицам. Колёса приятно шелестели по палой листве. Выйдя на хайвэй, Яков вставил диск с музыкой в исполнении оркестра Поля Мориа. Пятая симфония Бетховена в джазовом исполнении звучала очень неплохо. Многие считают это профанацией, а мне нравится. Назовём это «по мотивам Пятой синфонии», чтобы не дразнить строгих ревнителей чистоты классической музыки.

   Вот и паркинг компании. Конечно, эти проклятые антисемиты заняли моё любимое место. А, может, дрыхнуть надо меньше, приезжать пораньше, тогда и не будет происков мирового антисемитизма. Нет, пожалуй, не стоит урезать сон, чёрт с ними, пусть занимают.

   Руководетель группы Билл стоял в проходе.

-    Привет, Джек! Что ты обо всё этом думаешь?

-    О чём, «об этом»?

-    Как, ты, разве ничего не знаешь?

-    Не морочь мне голову, Билл. О чём речь?

-    Включи-ка свой монитор и посмотри любой новостной сайт.

   Боже, что это? Картинка из голливудского фильма ужасов? Дымящиеся небоскрёбы, клубы дыма и пыли над Нью Йорком... Яков переходил от одного сайта к другому. Англия, Германия, Франция... всюду одни и те же снимки, похожий текст. Похоже, берут данные из одних и тех же источников.

   А что на Российских новостных порталах? Пока ничего нет. Странно, тот же Интернет, всё доступно, не советские времена. Или по традиции, не знают, как реагировать и ждут указаний? Израиль... появились первые сведения, комментарии пока не публикуются.

   Яков набрал номер своего знакомого, который жил на Манхеттене. Сначала была просто тишина, никаких сигналов. После нескольких попыток, автоответчил сообщил, что вызываемый абонент недоступен.

   Но пора работать, нельзя же всё время торчать на Интернете. Яков подключился к главной машине, углубился в редактирование программы. Через час он снова вошёл в Интернет. Всё больше стран показывали взрывы на своих новостны порталах. Пока ничего нового. Число жертв неизвестно. Масса всяких предположений. Сайт Ирака...на арабском. Ага, вот на английском. Америка сама виновата, чувствуется рука Израильской разведки. Ну, с этими понятно, они иначе и не могут.

   К кубику Якова подошёл Билл.

-    Пошли к Джил. Её муж в командировке в Нью Йорке и сегодня он должен докладывать на совещании в одном из зданий ВТЦ.

   Возле кубика Джил стояли молча несколько человек. На мониторе компютера – та же картинка. Рядом с Джил сидела её давняя подруга Энн, обняв её за плечи. Джил плакала.

-    Ещё не всё потеряно, - бормотала Энн, - мы ничего не знаем. Возможно, Майклу удалось спастись...

   К кубику Джил подошёл вице-президент компании Питер Овенс. Он растерянно развёл руками.

-    Мы пытались связаться с Нью Йорком через наши отделения во Флориде и Пенсильвании. Это оказалось невозможно, связь с Торговым Центром прервана. Сочувствую вам, Джил...

   В огромном зале, где сидели в своих кубиках и оффисах сотни людей, установилась тишина. Яков буквально физически ощущал напряжённость, что-то незримо-страшное витало в воздухе. Такое чувство бывает, когда заходишь в дом, где лежит покойник. Не слышно было обычных разговоров, смеха, диспетчерские динамики молчали.

   Наступило время ланча. Народ обычно собирался на первом этаже в большой комнате, где было кухонное оборудование, холодильники, торговые автоматы. На лестнице Якова нагнал Крис – долговязый блондин в очках с роговой оправой. Крис был членом организации «Христиане – друзья Израиля». Филиалы этой организации были во многих странах, включая Израиль. В Иерусалиме работал друг и коллега Криса –  журналист Дэвид.

-    Привет, Джек! Как жизнь?

-    Да какая это жизнь..., - нетрадиционно ответил Яков, - как там Дэвид?

-    Только что я получил от него электронное письмо. Он пишет, что палестинские арабы танцуют на крышах своих домов, стреляют из автоматов. В общем празднуют теракт в Нью Йорке.

-    Я ничего другого от них и не ждал.

   Яков сел за стол, развернул сэндвич. Есть не хотелось. Перед ним оказалась утренняя газета, где ничего ещё не было о взрыве. Яков тупо смотрел в газету, плохо соображая, что он делает. Ощущение подавленности не проходило.

   Чарли из отдела обслуживания и Билл разогрели свои завтраки, выложили их на тарелки и подошли к столику, где сидел Яков.

-    Не возражаешь, если мы подсоединимся?

-    ОК.

-    Ну, и что ты думаешь обо всё этом? – Чарли с аппетитом уплетал китайскую свинину с овощами.

-    Не знаю, - растерянно сказал Яков, - что-то думатель у меня перегрелся.

-    А, ведь, это не в первый раз, - Билл открыл банку с соком, - те парни, что пару лет назад пытались подорвать Торговый центр, теперь сидят.

-    Я заметил одну вещь, поразившую меня, - Яков говорил медленно, с трудом, снова появился русский акцент, - президент довольно искренне недоумевал – за что они так нас ненавидят? Такая наивность простительна фермеру из Айдахо, а не президенту с его разведкой, кучей советников...

-    Ну, а ты как считаешь, - сказал Чарли, - за что они нас ненавидят?

-    За то, что мы есть. Причины этой ненависти уходят глубоко в их религию, их культуру, образ жизни. Их муллы, они же и идеологи, свято соблюдают заветы пророка – огнём и мечём завоевать весь мир. Да и мы хороши – не понимаем простой вещи – нельзя привить западные ценности народу со средневековым сознанием.

-    Мы должны показать им примеры любви и милосердия, - Крис подошёл к столу с чашкой кофе, - Мы будем разьяснять, что только любовь...

-    Любовь, с точки зрения этих людей, признак слабости, - перебил его Яков, - ненависть в исламе – не порок, а добродетель. Правоверный мусульманин должен убивать неверных. Это его святая обязанность.

-    Такого не может быть, - возразил Крис, - вот вам, Джек, разве в России внушали ненависть?

-    Да, и очень настойчиво, - подавленность и оцепенение постепенно покидали Якова, - с самого рождения в меня вбивали ненависть к вам, американцам, к христианам, иудеям, ко всем, кто не разделяет идей коммунизма и мировой революции. Нам внушали, что мы должны или советизировать Западный мир, или уничтожить его. Это ничем не отличается от того, что сейчас внушают правоверному мусульманину. Жаль, что вы этого не видите. Политкорректность сыграла с вами злую шутку.

    После ланча на все мониторы пришло сообщение президента компании. Сообщалось, что филиал компании в Нью Йорке закрыт, все его функции берут на себя другие филиалы, все клиенты из районов Нью Йорка, Нью Джерси преключаются на наши компютеры.

   Ещё через час пришло сообщение – в четыре часа на южном паркинге будет молитва о спасении попавших в теракт, памяти погибших, молитва о спасении Америки. Просьба ко всем, кто запарковался на южном паркинге, перевести машины в другие места.

   В четыре пополудни люди потоками выходили из все отделов, шли на южный паркинг. Спускаясь по лестнице, Яков спросил Билла:

-    А где Хасан? Ты его сегодня видел?

-    Утром он был здесь, потом куда-то исчез.

   Несколько месяцев тому назад Яков разговорился с Хасаном, когда они всем отделом ездили на ланч в ливанский ресторан «Оазис». Хасан рассказал, что он палестинский араб, родился в Хевроне, имеет иорданский паспорт. Живёт в Америке уже давно. Хасан, не скрываясь говорил Якову, что поддерживает идею всемирного халифата.

   Площадка южного паркинга постепенно заполнялась. Отдельной кучкой стояли индусы. Яков кивнул пареньку с нежным овалом лица, жидкой рыжеватой бородкой. Звали паренька Джеремая, настоящее имя его было Йермияху. Он был гражданином Израиля, работал в компании по временной рабочей визе.

   Был безветренный солнечный день ранней осени. Каждое дерево в парке, примыкавшем к зданию компании, окрасилось своим собственным цветом. Палитра цветов в парке была удивительно яркой и гармоничной. Листья медленно падали на асфальтовые дорожки, проходящие через парк.

   Якову показалось, что в золотистом свете послеполуденного солнца есть чёрный цвет. Как такое возможно? Может, у меня портятся глаза? Яков посмотрел на голубое осеннее небо. И небо вовсе не голубое, а чёрно-голубое. Не было покоя в осеннем пейзаже. Вид парка напоминал инфернально-болезненные фантазии Ван Гога или устрашающую экспрессию Рокуэлла Кента.

   Крис попросил всех стать в круг и взяться за руки. Все нестройным хором повторяли слова молитвы вслед за Крисом:

«На высотах твоих...»

   С этого дня время потекло как-то по-другому. Телевизионные передачи, газеты, интернетовские издания  заполнились выступлениями политиков, общественных деятелей. Большинство из них недоумевало – почему они пытаются нас убить? Ведь мы не сделали им ничего плохого. Более того, мы с радостью поделимся с ними нашими моральными ценностями, поможем им материально, будем кормить, лечить их детей...

   Потом появились другие публикации. Профессора университетов, журналисты публиковали киноматериалы, из которых делали вывод о том, что теракт был спланировал американскими и израильскими спецслужбами для того, чтобы создать повод для агрессии США против стран Ближнего Востока.   

   Яков с удивлением обнаружил, что эту версию, явно изготовленную в пропагандистских отделах арабских стран, поддерживают много людей в стране. Проживя почти всю свою жизнь в тоталитарной стране с лживой пропагандой, он не верил газетам. Яков начал сравнивать интернетовские сайты на разных языках. Ему было понятно и знакомо злорадство многих жителей исламских стран. В Советском Союзе тоже насаждали ненависть против стран Запада и Америки. Но сейчас многие американские газеты представляют Россию, как цивилизованную, демократическую страну.

   На российских официальных сайтах Яков прочёл результаты опроса общественноиго мнения в России. Был поставлен вопрос: «Согласны ли вы с тем, что американцам досталось поделом? Теперь они на своем примере узнали, как чувствовали себя во время бомбардировок люди в Хиросиме, Нагасаки, Югославии?» Больше половины опрошенных ответили положительно.   Яков вспомнил чьё-то выражение «Чем больше мы меняемся, тем больше мы остаёмся теми же». Возможно, в России что-то изменилось, но для изменения сознания требуется, чтобы сменилось не одно поколение.

  В июле 2002 года в Юджине начался ежегодный Баховский фестиваль. Обычно на эти фестивали приезжали исполнители из многих стран. Яков купил билет на открытие фестиваля, где ожидалось исполнение мессы Mass in B-Minor И.С.Баха. 

   Большой зал Гульт-центра при Университете Юджина постепенно заполнялся. Яков оглядел зал и воображение невольно нарисовало картину – на сцену выскакивают террористы в масках и от брюха веером поливают свинцовым дождём зрителей из автоматов Калашникова. Яков отгонял от себя эту картину, но она навязчиво возвращалась, с разными вариациями – вместо «калашей» были гранатомёты, пояса шахидов, террористы появлялись на сцене, в партере, на балконах.  Яков взял театральный бинокль и навёл его на зрителей партера. Никакой тревоги или беспокойства не было на лицах зрителей. Люди спокойно проходили вдоль рядов кресел, негромко переговаривались, изучали программки концерта. Наконец, на сцену один за другим вышли участники хора, затем солисты. Оркестр закончил настройку, дирижёр вышел к дирижёрскому пульту. Исполнение мессы началось.

   Яков помнил, как много лет тому назад он слушал эту мессу  в Москве, в исполнении академической хоровой капеллы. Дирижировал  Юрлов. Это был высокий класс исполнения, это было восхищение, наслаждения гармонией и красотой этой музыки.

   Но теперь месса звучит совсем по-другому. Другие ассоциации, другие чувства. Другое время, другие реалии, другое тысячелетье на дворе.

   После оркестра вступает хор. Молитва возносится к небесам. Мелодию хора оттеняют гобои д’аморе, смягчая напряжение. Фуга переходит во вторую часть Christe eleison, которую снова начинает оркестр. Дуэт отца и сына – тенора и сопрано – двух поколений, причудливо переплетаясь, выводят сопрано лидирующим, ведущим мелодию – новое поколение гармонично вступает в этот мир, продолжает его развитие. Яков почувствовал, как хрупка и ненадёжна связь поколений, как легко прервать, перерезать эту связь.

   Но гармония не существует отдельно. Добро и Зло существуют в мире вместе, они неразделимы. Как сказано в Книге Когелет, время собирать камни и время их разбрасывать. За созиданием неизбежно идёт разрушение, это повторялось уже много раз. Перед мысленным взором проплывают картины разрушений, катастроф – трагическя история человечества, приведшая к Третьей мировой войне, смертельной схватке исламского фанатизма, ненависти и цивилизованного мира.

   Gloria in excelsis Deo – слава тебе, Всемогущий в высотах Твоих.

Вступили фанфары. В их торжественных звуках теперь слышатся траурные нотки. В торжестве справедливости кроется её гибель.

   На слабеющую Римскую империю одна за другой накатываются волны варваров – гунны, вестготы, вандалы.  Рим, колыбель средиземноморской цивилизации, постепенно погружается в хаос. Вандалы безжалостно и бессмысленно уничтожают достижения римских мыслителей. Гибнет империя, владевшая половиной мира. Горит римское право, римская государственность, римская философия.

   Епископ города Гиппона Регия Ав­густин в своём произведении «О граде Божьем» размышлял над причинами взлета и падения земных царств, в том числе и Римской империи. Он писал в 412 году:

«Вечный город» пустел, на римском Форуме, где раньше решались судьбы народов практически всего цивилизованного мира, теперь росла густая трава и паслись свиньи.

   Паде­ние и жестокое разграбление Рима у всех культурных людей Средиземноморья вызвало чувство обреченности римского государства вообще. Теперь никто не сомневался в близости заката Западной Римской империи, ее культуры, и общественного устройства.

   Уместна ли аналогия современной цивилизации с Римской империей? Думаю, уместна, можно найти много общего. Особенно в процессах, подтачивающих изнутри мощь цивилизованного общества – гедонизм, пренебрежение интересами государства, индивидуализм. Демократия, это величайшее достижение современной цивилизации, обернулась слабостью этой цивилизации. Демократическое общество не может противостоять агрессии общества с тоталитарной ментальностью. Выходцы из стран со средневековой ментальностью научились использовать не только оружие индустриальных стран, но их демократические институты. Они жалуются в суды западных стран на тех, кто пытается противостоять их террору. По требованию Комиссии по правам человека ООН из лагеря Гуантанамо были освобождены несколько заключённых. После этого их пришлось снова ловить или убивать – эти люди с остервенением и фанатизмом возобновили террор в Чечне, Палестине. До тех пор, пока демократии будут защищать собственных врагов и убийц и заботиться об их правах, террор истребить не удастся. Мы уходим от ответа на простой вопрос – вправе ли мы применить демократические нормы нашего общества к людям, одержимым жаждой убийства, к людям, живущим по совершенно другим законам.

   Яков усилием воли переключил внимание на исполнение мессы. Зазвучали мощные аккорды прославления  Laudeamus te.      

   Вступает хор. На его фоне возвышенно звучит дуэт тенора и сопрано – Agnus Dei – «Божественный Агнец.» Ария Qui tollis peccata mundi – «Ты, берущий на себя грехи мира», идёт в обрамлении хора и скрипичной группы оркестра.

   Грехи мира... всемирное Зло. Оно всегда с нами, в наших душах. Приходит Он – пророк или диктатор, и освобождает нас от моральной ответственности. Он заражает нас своей безумной идеей собственной исключительности, стремлением силой навязать миру собственную «единственно правильную» идеологию или религию, утверждать себя путём унижения, страдания и гибели других народов.

   Полный состав оркестра. После яркого вступления начинает хор – Quoniam tu solus sanctus – «Ты – единственный святой». Мелодия в стиле Ренессанса несёт нас на своих волнах. Как будто призывает забыть о зле, об опасностях, о смерти. Плавно переходит в ритмическую часть – Cum Sancto Spititu – «К Святому Духу.» Ведут мелодию четыре солиста – сопрано, тенор, меццо-сопрано, бас. Удивительно гармонично ведут за собой хор и оркестр.

   Если Зло неотделимо от Добра, значит Зло неистребимо?  

   На 19-м съезде ВКП(б) в 1952 году Советский диктатор Сталин сказал, что народы Азии и Африки должны подхватить знамя коммунизма. Воля людоеда была исполнена – знамя коммунизма вместе с оружием массового поражения передано в верные руки исламских фанатиков. Вот они-то и осуществят давнюю мечту Отца народов – уничточить западную цивилизацию.

   Согласно Корану, мир делится на две части – мир ислама и мир джихада. Мир джихада  должен быть уничтожен. Аятолла Хомейнеи в своей фетве провозглашает, что иудео-христианская цивилизация должна быть уничтожена.  Мир джихада должен быть предан огню, такова воля Аллаха!

   Спустя 55 лет после заявления Сталина президент США Джордж Буш на митинге, посвящённом открытию памятника жертвам коммунизма убившего 100 миллионов человек, сказал:

Как и коммунисты, террористы и радикалы, которые напали на нашу страну, являются последователями смертоносной идеологии – ненавидящей свободу, давящей всех несогласных и преследующей тоталитарные цели. Так же, как коммунисты, наши враги считают, что невинных людей можно убивать ради абстрактных идей...

   Крещендо оркестра стихает. Хор, как бы разделяется на две части. Начинается одна из самых изящных частей Мессы, Credo – «Верую». Эту часть называют симметричной. Обе части хора, как бы символизируют дуализм тела и души, материального и идеального.

   Мы стоим возле кубика плачущей Джил Хадсон. Её муж погиб при взрыве ВТЦ в Нью Йорке. Мы стоим молча виновато опустив головы. Мы виноваты в том, что не можем защитить самих себя от злобного фанатизма, от террора.  Мы виноваты в том, что построили демократическое общество, такое уязвимое для террора.

   Заключительная часть Мессы Osanna et Benedictus – «Осанна и Благословение», звучит торжественно. Но Якову опять слышится трагическая тема. Мелодия Арии рвётся к небесам. Хор в полном составе подхватывает мелодию и доводит её до финального аккорда Dona nobis pacem – «Дай нам мир».

   Dona nobis pacem – «Дай нам мир...» В солнечный день ранней осени 11 сентября 2001 года мы стоим на парковочной площадке перед зданием нашей компании, стоим, взявшись за руки – католики, протестанты, иудеи, буддисты – все, кроме мусульман, которые сегодня не вышли на работу. Мы молимся Единому и Предвечному - Kyrie eleison – Боже, смилуйся над нами! 

   После исполнения мессы была пауза перед апплодисментами.. Наверное, многие чувствовали какой-то трагизм. Какое-то чувство экзистенциального страха из-за хрупкости и незащищённости наших интеллектуальных достижений, нашего искусства, нашей техники, нашей жизни, наконец.